Откатившись отсюда смердящим, шумным, огненным вихрем, война гремела, выдыхаясь, где-то далеко-далеко на западе. Но оставила она после себя безвинно пострадавшую землю, исковерканную бомбами, минами, снарядами, гусеницами танков, утоптанную колесами машин, орудий и тяжелыми солдатскими сапогами.

Весна, ставшая полноправной хозяйкой здешних мест, заботливо прикрывала зеленым ковром оставшиеся следы безобразия. Только лишь отдельные ямы, колдобины, с еще сохранившейся в наиболее глубоких из них талой водой, не смогла укрыть, замаскировать она зеленью. И эти жуткие следы войны оставались не заросшими ранами на теле измученной земли.

Да еще и упавшие столбы, обломки зданий, сооружений безобразной серой массой усеяли землю. Но и здесь лезли на свет божий слабые зеленые травинки, окружившие каждый обломок, каждый кирпичик, словно желая продемонстрировать великую, вечную, неуемную силу продолжающейся жизни.

Начинающийся день обещал быть благоприятным для сержанта Федора Силуянова. Непривычная тишина вот уже почти три месяца как будто бы раздражала его барабанные перепонки, натруженные за годы войны грохотом орудий, разрывами мин, снарядов, леденящими душу звуками бомбежек. Но эта тишина все-таки радовала Силуянова.

Ранение, второе за время войны, - а первое он получил в 42-м под Сталинградом – не дало ему возможности довести войну до конца вместе со своими боевыми товарищами. Его армия участвовала в штурме Берлина, и Берлин уже взят, и войне уже вот-вот конец, добивают поверженного врага. А вот он-то, Федор Силуянов, прошедший всю войну почти с самого ее начала, вот он-то и не смог поставить победную точку. И виной всему это проклятое ранение, полученное в Польше, при прорыве обороны немцев на Пилице. Оно и выбило фронтовика из колеи – колеи, которая и привела его боевых товарищей в Берлин. Хотя и не всех из них, да, увы, далеко не всех. Многим не повезло больше, чем ему, и лежат они теперь вдали от дома, в чужой земле.

А он-то живой и, в общем-то, здоровый. Правда, пришлось ему поваляться в госпитале почти два месяца, но все обошлось. И приходила ему иногда в голову подленькая, коварная мысль, что, быть может, к счастью для него, все так случилось: ведь жив остался! А кто знает, как бы все сложилось, если бы не это ранение? Может, спал бы и он, как другие, вечным сном в братской могиле на чужой земле. И гнал он от себя эту ненавистную мыслишку, и совестно ему было за нее и перед своими погибшими и живыми товарищами, и перед самим собою.

Многострадальное тело солдатское, как беспощадно терзали тебя пули, осколки, штыки! Сколько же за время военного лихолетья впитало ты в себя всякого инородного металла! Как нещадно кромсали тебя хирургические инструменты, освобождая от этого чуждого металла в многочисленных медсанбатах, лазаретах, госпиталях! И сколько же еще пуль, осколков нашли вечный покой в сраженных ими солдатских телах! Великомученическое тело солдатское, сколько крови высосала из тебя, словно кровожадный вампир, эта ненавистная война! А кто поведает о цене крови на искусанных губах солдатских? Только бы выдержать, дождаться немощному истерзанному телу помощи на поле боя! Только бы приглушить стыдливый мужской стон на хирургическом столе!..

Помешало ранение после госпиталя Силуянову вернуться в действующую армию. В военкомате моложавый подтянутый майор, взяв изуродованной кистью руки протянутые Федором документы, долго рассматривал их, перевел взгляд на собеседника:

- Так, так, годен к нестроевой, а проситесь обратно на фронт?

Война быстро продвигала в звании тех, кого она оставила в живых. Вот и этот – уже майор, а совсем еще молодой. И, по всему видать, ранение перебросило майора с фронта в этот военкомат.

- Немцев и без тебя добьют, сержант. Войне скоро конец, и пора думать о мирной жизни, восстанавливать разрушенные города, заводы. А тот, кто разрушал, должен помочь восстановить. Принято решение восстанавливать завод строительных материалов силами пленных немцев. Формируется взвод охраны.  Нужны теперь будут эти строительные материалы, сам понимаешь.

Да, понимал это Силуянов, потому и оказался здесь, на своей земле, вдали от фронта, но вновь рядом с врагами, с которыми воевал. Впрочем, с бывшими врагами, а сейчас они просто рабочая сила, жалкие, удрученные. Ничто не напоминает в них самоуверенных солдат когда-то грозной армии, возомнивших себя властелинами народов и совсем не ожидавших такого финала. Что ж, каждому воздается по заслугам, и  это по справедливости.

Да, все понимал Силуянов, но все же обидно, что он не на фронте. Оказывается, вполне там могут обойтись и без него. Да что он, простой солдат. Сила в целом народе, слаженном как один безупречно действующий механизм, где каждый выполняет ту роль, которая ему отведена и которая подчиняется единой высшей цели. И если посчитали, что он нужен именно здесь, значит, видимо, так надо.

В случавшиеся иногда бессонные ночные часы вспоминал Силуянов многие кровопролитные сражения и погибших товарищей, честно выполнивших свой воинский долг. Но все же вновь и вновь мысли его возвращались туда, где прожил он свои лучшие годы, в родную сибирскую деревню, в эти до боли знакомые дорогие места, незабываемые, сколько бы ни длилась разлука с ними.

Что-то невеселые думы одолели его, так не соответствующие погожему весеннему утру. Да и пора подниматься, и так уже с полчаса валяется он без сна. Он взглянул на трофейные немецкие часы. До подъема оставалось пятнадцать минут, но он привык вставать раньше.

Солдаты его отделения еще спят. Через стенку солдаты другого отделения. Все они в бывшей конторе завода. А в метрах тридцати от них пленные немцы – в охраняемом часовыми бараке, служившем когда-то домом для семей рабочих завода. Пригодился-таки барак, его и подремонтировали в первую очередь.

Солдаты взвода охраны – совсем мальчишки, восемнадцатилетние,  большинство. Призваны совсем недавно, едва стрелять-то научились. К счастью для них, что направили сюда, а не на фронт, сразу в мясорубку. И гибнут такие в первую очередь. Хотя кто ее устанавливал, эту очередь. Это ведь кому как суждено.

Федор поднялся, и в этот момент прозвучала команда к подъему и построению. Почему-то немного раньше, показалось Силуянову. Солдаты вскочили, привычными движениями натягивая на себя форму.

Через минуту все уже выстроились на площадке, около входа в здание. В одном строю взвод охраны с оружием за плечами, а напротив, в гораздо большем строю, пленные немцы.

И только сейчас перед строем быстрым шагом появился командир взвода, младший лейтенант Василий Коненков. Его лицо показалось каким-то странным. Непонятная гримаса, похожая на едва сдерживаемую улыбку, отражалась на нем.

- Товарищи, только что передали, - его голос почти сорвался на крик, - война кончилась! Победа! Германия подписала капитуляцию!

И, хотя этого все давно уже ждали, новость ошеломила, захлестнула. Громогласное «Ура» сотрясло все вокруг. Коненков выхватил из кобуры пистолет и выпустил в воздух всю обойму. Федор и все солдаты сорвали с плеч оружие, и оглушительные залпы перебили восторженные крики «Ура» и «Победа».

Строй распался, никто на это не обращал внимание. Немцы сгрудились в отдалении. Но их лица! На многих из них была… радость. Хотя и праздновали победу над ними, над их страной, но и они устали от этой войны. А теперь война кончилась!  Может, скоро и домой? На их лицах была надежда. Чужая победа приближала к дому и их.

И словно не было долгих лет войны, будто бы все неприятности разом свалились с плеч. Все, что было, все осталось позади, в прошлом. А сейчас начинался новый день, начиналась новая жизнь.

  Виктор Барнатович